Современный шпионский роман родился не в кабинетах разведывательных служб и даже не на полях Первой мировой войны. Его появление началось несколько раньше — на рубеже XIX и XX веков, когда Великобритания впервые с нарастающей тревогой почувствовала, что привычный политический порядок и собственное имперское могущество уже нельзя считать незыблемыми.

Викторианская приключенческая литература была литературой экспансии. Её герой отправлялся в неизвестность, пересекал моря, проникал в неисследованные земли, преодолевал опасности и возвращался победителем. Британец действовал за пределами своего мира и почти никогда не сомневался в его превосходстве.

На рубеже веков направление движения изменилось. Теперь угроза всё чаще приходила извне — к самому британскому берегу. В литературном воображении на место путешественника, исследователя и завоевателя постепенно пришёл разведчик.

В этом переходе от приключенческого романа к шпионскому отразилась глубокая перемена британского политического самосознания. Империя ещё оставалась огромной, но ощущение безусловного превосходства постепенно исчезало. Международная конкуренция усиливалась, Германия превращалась в могущественную военную и промышленную державу, новые виды вооружений увеличивали разрушительную силу войны, а Европа покрывалась всё более сложной сетью союзов, противоречий и взаимных подозрений.

Шпионский роман оказался литературой этого беспокойства.

Империя, которую приходится защищать

Появление современной шпионской прозы связывают с более широким культурно-политическим процессом — социальным империализмом. В британском варианте эта концепция предполагала, что сохранение и расширение имперских владений должно обеспечивать экономические ресурсы, необходимые для поддержания социальной стабильности внутри страны. Заморские территории, торговля, золото, алмазы и другие источники богатства позволяли финансировать реформы и хотя бы частично смягчать внутренние противоречия.

Отсюда вытекала простая, но весьма важная политическая логика: если устойчивость метрополии зависит от империи, значит, империю необходимо сохранить, а следовательно — постоянно защищать.

Имперская идея всё глубже проникала в повседневную культуру. О ней говорили в школах, церквях, газетах, на политических митингах и фабриках. Она воплощалась в праздновании Дня империи, колониальных конференциях, популярной прессе и знаменитом представлении о государстве, «над которым никогда не заходит солнце».

Но вместе с культом империи формировался и другой образ — «внешнего врага», силы, стремящейся разрушить существующий порядок.

Для литературы эта перемена оказалась принципиальной. Если классический приключенческий роман рассказывал о британце, отправляющемся в дальние земли, то новая шпионская проза всё чаще изображала чужака, уже проникшего в Англию. Опасность теперь находилась не где-то за морем, а рядом: в гостинице, на железнодорожной станции, в порту, на военно-морской базе, среди официантов, туристов, инженеров и дипломатов.

Так уверенный в себе имперский приключенческий роман постепенно превращался в литературу подозрения.

Реальные основания страха

Разумеется, подобные тревоги нельзя считать исключительно плодом массовой фантазии. После побед Пруссии над Австрией в 1866 году и Францией в 1871-м германская военная система воспринималась как одна из наиболее совершенных в Европе. Немецкий Генеральный штаб строил свою работу на профессиональном планировании, изучении войны как особой дисциплины и систематическом использовании технических новшеств.

Британская армия, напротив, долго относилась к подобным реформам настороженно. Создание генерального штаба и усиление военной бюрократии многим представлялось опасным шагом к континентальному милитаризму.

Однако Вторая англо-бурская война продемонстрировала слабость этого подхода. Военные неудачи и организационные просчёты вызвали волну расследований и реформ. Стало очевидно, что страна, располагающая огромной империей, далеко не всегда способна эффективно защитить её.

Именно в эту атмосферу тревоги попала книга, которой предстояло стать одним из основополагающих текстов шпионского жанра.

Эрскин Чайлдерс: шпионский роман как предупреждение

В 1903 году Эрскин Чайлдерс опубликовал «Загадку песков» (The Riddle of the Sands). На поверхности это было приключение двух молодых британцев, путешествующих на небольшой яхте среди Фризских островов. Постепенно герои обнаруживают признаки подготовки германского вторжения в Великобританию.

Однако значение книги далеко выходило за рамки занимательного сюжета.

Чайлдерс сам участвовал в англо-бурской войне и превосходно разбирался в яхтенном плавании. В основу повествования легли его собственные путешествия вдоль побережья Германии и Голландии. Морская навигация, приливы, отмели, каналы и береговая география описывались настолько точно, что квалифицированный яхтсмен фактически мог повторить маршрут героев. Автор даже снабдил роман картами и таблицами приливов.

Здесь впервые особенно ярко проявилась черта, которая позднее станет почти обязательной для серьёзного шпионского романа: техническая деталь как средство создания достоверности. Разведывательная история казалась правдивой не потому, что автор настойчиво уверял читателя в её реальности, а потому, что вымышленный заговор был встроен в убедительно воспроизведённый мир.

Чайлдерс сознательно использовал художественный текст как политическое предупреждение. Его целью было обратить внимание публики на уязвимость британского побережья и необходимость укрепления военно-морских сил. Поэтому «Загадка песков» одновременно стала приключенческим романом, политической декларацией и своеобразным пропагандистским документом.

Влияние книги оказалось неожиданно конкретным. После её выхода британская военно-морская разведка серьёзнее заинтересовалась состоянием собственных карт германского побережья. Выяснилось, что информация устарела, и для дополнительной разведки туда были направлены британские офицеры. Немцы обнаружили их, арестовали и приговорили к заключению.

Литература неожиданно вступила в непосредственные отношения с разведывательной практикой.

Но ещё важнее было другое: Чайлдерс продемонстрировал, что современную геополитику можно превратить в литературный сюжет. После «Загадки песков» шпионский роман окончательно переставал быть лишь разновидностью романтического приключения.

Факт, превращённый в вымысел

Метод Чайлдерса оказал долговременное влияние на весь жанр. Реальные международные конфликты, существующие государства, подлинная география, известные технические возможности и вымышленные разведывательные операции начали соединяться в единой повествовательной конструкции.

Позднее подобный приём назовут faction — смешением факта и художественного вымысла.

Для шпионской литературы XX века эта модель оказалась почти идеальной. Чем убедительнее выглядела политическая обстановка, тем охотнее читатель принимал вымышленный заговор.

Вслед за Чайлдерсом потенциал новой формулы увидели два чрезвычайно плодовитых автора — Эдвард Филлипс Оппенгейм и Уильям Ле Кё. Если Чайлдерс показал художественные возможности жанра, то они доказали его огромный коммерческий потенциал и превратили шпионскую историю в массовое чтение.

Эдвард Филлипс Оппенгейм: тайная дипломатия как приключение

Оппенгейма завораживал закрытый мир дипломатии, разведки и тайной международной политики. Его романы соединяли элементы, вскоре ставшие привычными для жанра: секретные переговоры, международные интриги, европейские столицы, роскошные гостиницы, дипломатов, преступников, азартные игры и политические заговоры.

В 1898 году появился «Таинственный мистер Сабин» (The Mysterious Mr. Sabin), с которого сам Оппенгейм отсчитывал начало своей длительной серии произведений о скрытой стороне международной жизни.

Его мир оставался глубоко эдвардианским. Шпионаж соседствовал здесь с романтикой высшего общества, а секретные операции происходили в модных ресторанах, казино и отелях. Особенно подходили для этого Будапешт, Вена, а позднее Монте-Карло.

Однако за внешней элегантностью постепенно возникала всё более отчётливая политическая тема — германская угроза.

В таких романах, как The Maker of History и The Great Secret, британские герои раскрывали германские заговоры против Великобритании и Франции. В The Great Secret фантазия достигает характерного для предвоенных лет размаха: десятки тысяч немецких агентов якобы действуют в Британии под прикрытием профсоюза официантов и готовятся поддержать будущую высадку.

Сегодня подобная схема кажется почти карикатурной. Однако именно из таких сюжетов вырос один из самых долговечных мотивов жанра: вражеская сеть уже находится внутри страны и ждёт только приказа.

Когда в 1914 году началась настоящая война, Оппенгейм попытался поступить в британскую разведку, но получил отказ. Впоследствии его использовали для сопровождения журналистов из нейтральных стран во время поездок по французскому фронту.

Война дала писателю материал, который прежде существовал преимущественно в сфере воображения. Подводные лодки, цеппелины, секретные службы, новые взрывчатые вещества и диверсии стали частью повседневной реальности.

В The Kingdom of the Blind появляются немецкие субмарины и воздушные налёты, а в The Pawns Count борьба разворачивается вокруг формулы нового взрывчатого вещества. Так Оппенгейм помог закрепить привычную впоследствии конструкцию шпионского триллера: международный заговор, секретная технология, одинокий агент и быстро развивающееся действие.

Однако его настоящий дар заключался, вероятно, не столько в литературной технике, сколько в способности чувствовать настроение публики. Он точно улавливал страх, что судьба Британии становится всё более хрупкой и что её могущество тайно подтачивается изнутри.

Оппенгейм превращал этот страх в развлечение.

Уильям Ле Кё: когда писатель начал верить собственным шпионам

Если Оппенгейм сделал шпионскую литературу массовым развлечением, то Уильям Ле Кё превратил её почти в общественную кампанию.

Биография Ле Кё словно заранее подготовила его к подобному жанру. Он много путешествовал по Европе, учился живописи в Париже, работал журналистом и собирал огромное количество сведений о военном деле и современной политике. Однако живое воображение оказалось одновременно его преимуществом и слабостью.

В журналистике Ле Кё приобрёл репутацию человека, который настолько увлекался эффектной историей, что граница между наблюдением и фантазией начинала исчезать. То, что мешало ему как репортёру, оказалось чрезвычайно полезно для романиста.

Одной из его главных тем стало грядущее вторжение в Великобританию. Сначала в роли противников выступали другие европейские державы, но постепенно главным врагом стала Германия.

Настоящий успех пришёл после публикации в 1906 году «Вторжения 1910 года» (The Invasion of 1910). Немецкие агенты проводят диверсии, затем начинается полномасштабное нападение, и привычный английский мир оказывается под угрозой уничтожения.

Книга стала сенсацией. В ней соединились два мотива, которые впоследствии трудно отделить друг от друга: искреннее желание предупредить страну и очевидное понимание коммерческой ценности паники.

Ле Кё обнаружил, что национальная тревога прекрасно продаётся.

«Шпионы кайзера» и саморазмножающийся страх

Особенно показательной стала книга «Шпионы кайзера» (Spies of the Kaiser, 1909), в которой рассказывалось о деятельности германской разведки в Великобритании: наблюдении за береговыми укреплениями, попытках добыть планы военных кораблей, подводных лодок и самолётов.

Ле Кё утверждал, что располагает документами, подтверждающими масштаб этой деятельности. Автор главы Neutral Ground относится к подобным заявлениям скептически и полагает, что никаких убедительных секретных материалов у писателя, скорее всего, не было.

Но вскоре это перестало иметь значение.

После публикации книги читатели начали присылать Ле Кё письма с сообщениями о подозрительных немцах — официантах, парикмахерах, туристах, людях, замеченных возле телефонных линий, железных дорог, мостов и других объектов.

Возник своеобразный механизм самоподтверждения. Ле Кё публиковал вымышленные истории о германских шпионах; читатели, находясь под впечатлением от этих историй, начинали замечать похожих людей вокруг себя; затем они сообщали о своих подозрениях автору, а он воспринимал эти сообщения как доказательство того, что его первоначальные опасения были обоснованны.

Вымысел производил факты, а факты возвращались в вымысел как его подтверждение.

История получила продолжение уже на государственном уровне. Ле Кё передавал полученные сведения представителям военного ведомства, в частности полковнику Джеймсу Эдмондсу, занимавшемуся контрразведывательными вопросами. Реальных доказательств существования той огромной германской сети, о которой говорила публика, было немного, но общественное давление постоянно росло.

В 1909 году Комитету имперской обороны поручили исследовать масштабы иностранного шпионажа в стране.

Таким образом возник редкий пример почти замкнутого взаимодействия художественной литературы и государственной политики. Романы формировали общественный страх; страх порождал сообщения о шпионах; поток сообщений заставлял государственные учреждения реагировать; а сама реакция правительства убеждала публику, что первоначальная угроза действительно существовала.

Шпионский роман перестал просто отражать политическую реальность. Он начал активно участвовать в её формировании.

После начала Первой мировой войны Ле Кё продолжил эксплуатировать ту же тему в книгах The Mystery of the Green Ray, Number 70 Berlin, The Zeppelin Destroyer и других. Однако произошёл любопытный парадокс. До войны его фантазии воспринимались как тревожные предупреждения; когда же война стала реальностью, сюжеты становились всё более невероятными.

Писатель словно оказался пленником собственного мира. Чем сильнее он верил в повсеместное существование германских заговоров, тем меньше в его книгах оставалось художественной дистанции.

Тем не менее историческое значение Ле Кё трудно преуменьшить. Его литературное мастерство уступало мастерству Чайлдерса, но невероятная производительность, чувство сенсации и способность работать с актуальными страхами сделали его одним из создателей массовой шпионской литературы.

Джозеф Конрад: разведка превращается в трагедию

На фоне Оппенгейма и Ле Кё особенно заметно, насколько иным путём пошёл Джозеф Конрад.

Его не слишком интересовала популярная тема немецких агентов, карт военных баз и подготовленного вторжения. Конрада занимали более сложные вопросы — терроризм, революция, политическая манипуляция, предательство и разрушительное воздействие тайной деятельности на человеческую личность.

Благодаря этому он существенно расширил интеллектуальные возможности жанра.

«Секретный агент»

Опубликованный в 1907 году роман «Секретный агент» основывался на реальном происшествии — взрыве возле Гринвичской обсерватории в 1894 году. Однако Конрад не стал просто воспроизводить исторический эпизод. Из него вырос мрачный мир, в котором пересекаются анархисты, полицейские, государственные чиновники, провокаторы и сотрудники иностранных служб.

Адольф Верлок содержит сомнительную лавку в Сохо, но основной доход получает от иностранного посольства, которому сообщает сведения об анархистском подполье. Одновременно он поддерживает отношения с британской полицией.

Такое двойственное существование вполне устраивает Верлока, пока новый куратор из посольства не требует от него уже не информации, а конкретного действия. Агент должен организовать террористический акт, способный встряхнуть английское общество.

Для выполнения задания Верлок вовлекает наивного Стиви, младшего брата своей жены. Тот погибает от собственного взрывного устройства. Узнав о случившемся, жена Верлока убивает мужа, пытается бежать с другим человеком и в конце концов кончает с собой.

Тайная операция уничтожает практически всех, кого касается.

Но значение «Секретного агента» заключается не только в мрачности сюжета. Конрад соединил структуру детективного повествования с политической идеологией, революционным терроризмом, международными интересами и психологией предательства.

В классическом детективе преступление нарушает существующий порядок, а расследование должно его восстановить. У Конрада всё сложнее: сама политическая система становится частью преступления, поэтому разоблачение отдельного виновника уже ничего принципиально не исправляет.

Так возникает политический триллер, который одновременно является нравственной драмой.

Именно эту линию позднее продолжат Грэм Грин, Эрик Эмблер и Джон ле Карре.

«Под западными глазами»: круг предательства

В романе «Под западными глазами» (Under Western Eyes, 1911) Конрад делает ещё один важный шаг и выводит в центр повествования фигуру двойного агента.

Студент Разумов случайно оказывается втянут в чужой заговор. Революционер Галдин, совершивший убийство высокопоставленного чиновника, ищет у него убежища. Разумов выдаёт его властям, после чего Галдина казнят.

Но предательство становится не завершением сюжета, а его отправной точкой.

Позднее Разумов оказывается среди русских революционных эмигрантов в Женеве и фактически работает как правительственный агент. Он презирает людей, за которыми наблюдает, однако чувство вины за гибель Галдина постепенно делает ложь невыносимой.

В конце концов Разумов решает признаться. И здесь Конрад завершает круг с почти безжалостной симметрией: революционер, которому герой открывает правду, сам оказывается агентом той же государственной системы.

Никто не остаётся вне сети наблюдения и предательства. Разведка у Конрада перестаёт быть приключением и превращается в модель общества, где все подозревают всех, а нравственная чистота становится практически невозможной.

Именно поэтому, даже если «Секретного агента» и «Под западными глазами» трудно отнести к шпионскому жанру в узком смысле, влияние Конрада на его дальнейшее развитие огромно. Он показал, что разведывательная интрига способна говорить не только о государственной безопасности, но и о человеческой идентичности, вине, верности и разрушительном действии политической лжи.

Г. К. Честертон: шпионаж как философский парадокс

Совершенно по-своему к той же проблеме подошёл Гилберт Кит Честертон. В 1908 году он опубликовал «Человека, который был Четвергом» — книгу, которая внешне напоминает пародию на шпионский роман, но постепенно превращается в значительно более сложную философскую игру.

Честертон, как и Конрад, не стал пользоваться популярной темой германского вторжения. Его отправной точкой был страх перед анархистами и террористическими заговорами, характерный для Лондона конца XIX — начала XX века.

Главный герой романа, Габриэль Сайм, — полицейский, выдающий себя за поэта-анархиста. Он получает задание проникнуть в подпольную организацию и добивается поразительного успеха: его избирают в высший анархистский совет, члены которого обозначены названиями дней недели. Сам Сайм становится Четвергом.

Однако дальше система идентичностей начинает разрушаться. Один за другим предполагаемые заговорщики обнаруживают собственную связь с полицией. Разделение между преследователями и преследуемыми становится всё менее ясным, а шпионская интрига постепенно превращается в исследование мира, где никто не является тем, кем кажется.

Особенно важен мотив взаимного разоблачения. Два противника знают тайну друг друга, но не могут воспользоваться этим знанием: разоблачая другого, каждый рискует раскрыть себя. Они оказываются обречены на своеобразную интеллектуальную дуэль, в которой остаётся лишь наблюдать друг за другом.

Честертон тем самым заранее сформулировал ситуацию, которая позднее многократно появится в литературе о двойных агентах. Однако у него она приобретает не столько профессиональный, сколько философский смысл.

Если человек слишком тщательно скрывает свою личность, он вызывает подозрение. Открытое признание иногда оказывается лучшей маскировкой. Видимый порядок способен скрывать хаос, а за кажущимся хаосом неожиданно может обнаружиться иной порядок.

Поэтому шпионская интрига в «Человеке, который был Четвергом» постепенно превращается в метафизическую загадку.

Сам Честертон предостерегал от слишком простого толкования своего романа. Его интересовал не столько вопрос о конкретном зле, сколько возможность того, что злом человеку может показаться вообще весь окружающий мир.

И всё же с точки зрения истории жанра книга важна ещё и своей удивительной прозорливостью. Тайная организация, двойные роли, внедрение, взаимное разоблачение, постоянное сомнение в идентичности — всё это впоследствии станет привычной грамматикой шпионской литературы.

Джон Бакен: создание классической формулы

Если Чайлдерс помог сформировать современную форму шпионского романа, Оппенгейм и Ле Кё сделали его массовым, Конрад придал ему психологическую глубину, а Честертон превратил в философский парадокс, то Джон Бакен сформулировал классическую приключенческую модель жанра.

Главным героем этой модели стал Ричард Ханней, появляющийся прежде всего в «Тридцати девяти ступенях», Greenmantle, Mr. Standfast и The Three Hostages.

Сам Бакен обладал опытом государственной службы и разведывательной работы, что придавало его книгам особую уверенность в изображении власти, международной политики и секретных операций. В годы Первой мировой войны он служил в штабных и информационных структурах, а позднее занял высокие государственные посты.

Поэтому его шпионская проза была тесно связана с реальной политикой, но гораздо важнее оказалось то, какую модель героя он создал.

Один человек против заговора

Сюжетная основа «Тридцати девяти ступеней» проста и потому чрезвычайно эффективна. Ричард Ханней случайно узнаёт о международном заговоре. Человек, передавший ему сведения, убит, а сам Ханней становится главным подозреваемым.

Теперь его преследуют сразу две силы: полиция, считающая его преступником, и настоящие заговорщики, которым необходимо уничтожить опасного свидетеля.

Ханней оказывается в своеобразной ничейной зоне. Только он понимает масштаб надвигающейся угрозы, но именно это знание одновременно делает его сильным и беззащитным.

Так Бакен сформулировал одну из самых устойчивых схем будущего шпионского триллера: герой знает правду, которой никто не верит, и потому вынужден действовать в одиночку.

Однако его одиночество временно. Важный момент наступает тогда, когда Ханней получает поддержку сэра Уолтера Булливанта из Министерства иностранных дел. С этого момента его действия получают официальную санкцию.

До этого Ханней находится вне системы. Теперь государство признаёт его своим инструментом.

Эта деталь чрезвычайно важна для понимания политической философии Бакена. Его герой может временно оказаться преследуемым собственными властями, но в конечном счёте между личным патриотизмом и государственным интересом восстанавливается согласие. Ханней не становится самовольным авантюристом или «агентом вне закона». Его служение должно быть санкционировано законной властью.

Именно здесь особенно ясно проявляется отличие Бакена от позднейшего Джона ле Карре. У Бакена герой может сомневаться в обстоятельствах, но почти никогда не сомневается в том, кому он должен служить.

Разведчик как моральный солдат

В мире Бакена агент — прежде всего моральный солдат. Его поддерживает не только государственный мандат, но и набор традиционных качеств: порядочность, стойкость, дисциплина, самообладание и преданность стране.

Враг опасен не просто потому, что принадлежит к другому государству. Он нарушает правила международной игры, стремится получить абсолютное преимущество и тем самым угрожает самому принципу упорядоченного существования государств.

Для Бакена цивилизация держится на признании определённых норм. Тайный заговор опасен потому, что пытается отменить эти нормы и заменить их произволом.

Отсюда возникает характерная для его романов оппозиция не столько между Британией и конкретным внешним противником, сколько между порядком и анархией.

Однако этот порядок никогда не изображается неуязвимым. Напротив, Бакен постоянно подчёркивает, насколько он хрупок.

В одном из его произведений звучит мысль, ставшая почти формулой всего классического шпионского романа: человеку кажется, будто цивилизацию от варварства отделяет прочная стена, тогда как в действительности между ними — лишь нить, тонкий лист стекла.

За внешним спокойствием всегда может скрываться заговор.

Пейзаж, в котором таится опасность

Эта хрупкость особенно ярко проявляется в отношении Бакена к пространству. Как и Артур Конан Дойл, он превращает пейзаж не просто в фон, а в активный элемент повествования.

Горы, болота, леса, дороги, пустоши и городские улицы приобретают нравственное и психологическое значение. Движение ветки может сигнализировать о присутствии врага, тропа — привести к спасению, обычный дом — оказаться центром заговора.

Шпионская интрига буквально растворяется в географии.

Здесь Бакен продолжает линию Чайлдерса, но использует её несколько иначе. У автора «Загадки песков» точность пространства подтверждала техническую достоверность сюжета; у Бакена пространство одновременно становится источником тревоги и средством организации действия.

Реальный мир выглядит достаточно убедительно, чтобы сделать невероятное возможным.

Сам Бакен прекрасно понимал условность этого принципа. «Тридцать девять ступеней» он относил к особому типу романтической прозы, где события могут нарушать обычные законы вероятности, но всё же должны оставаться по эту сторону невозможного.

По существу, это почти идеальное определение классического шпионского триллера.

Совпадения могут быть чрезвычайными, погоня — почти непрерывной, а герой — необычайно удачливым, но читатель всё равно должен верить, что такое в принципе могло случиться.

Бакен добивается этого, соединяя вымышленный заговор с узнаваемой современностью: настоящей войной, существующими международными противоречиями, железными дорогами, автомобилями, самолётами и достоверной географией.

Таким образом невероятное приключение получает прочный фундамент реального мира.

Что изменила Первая мировая война

К началу XX века британская шпионская литература за удивительно короткое время успела приобрести несколько совершенно разных направлений.

У Киплинга разведка была продолжением имперского служения. Чайлдерс превратил её в средство предупреждения государства об опасности. Оппенгейм сделал тайную дипломатию частью романтического приключения, а Ле Кё — массовой сенсацией и инструментом политической агитации. Конрад использовал тайную деятельность для исследования предательства и морального распада, Честертон увидел в ней философскую игру идентичностей, а Бакен создал героя, для которого разведка становилась формой патриотического служения.

Все эти линии возникли почти одновременно, потому что были связаны с одной фундаментальной исторической переменой.

Британская культура постепенно переходила от уверенности к тревоге.

Викторианский герой отправлялся покорять чужой мир. Герой шпионского романа должен был защищать собственный.

Первая мировая война не породила эту трансформацию, но окончательно подтвердила её правоту. Тайные союзы, агентурные сети, диверсии, пропаганда, новые технологии войны и огромные государственные разведывательные аппараты перестали принадлежать только литературной фантазии.

Мир действительно стал похож на шпионский роман.

От Ханнея к ле Карре

Особенно долговечной оказалась модель Джона Бакена. На протяжении нескольких десятилетий она определяла основную конструкцию британской шпионской прозы.

Есть государство и существует его противник. Между ними разворачивается тайная борьба. Героя могут преследовать, обвинять или предавать, но в конечном счёте он знает, какую сторону представляет и ради чего действует.

Иными словами, при всей тревожности сюжета нравственная карта мира сохраняется.

Существует «мы».

Существует «они».

И между ними ещё можно провести границу.

Именно эту уверенность станут постепенно разрушать писатели следующего поколения.

У Эрика Эмблера обычный человек всё чаще оказывается втянутым в политическую игру, правил которой он не понимает. Грэм Грин переносит внимание с победы над противником на нравственную цену участия в тайной войне. Государственная верность сталкивается у него с личной совестью, а шпион становится человеком, который не может быть полностью уверен ни в других, ни в собственном выборе.

Наиболее радикально эту линию продолжит Джон ле Карре. В «Шпионе, пришедшем с холода» привычная бакеновская граница между «нами» и «ими» практически исчезнет. Вопрос будет заключаться уже не в том, сможет ли герой победить противника, а в том, существует ли вообще нравственное различие между системами, использующими одинаковые методы.

С этой точки зрения позднейший реалистический шпионский роман можно рассматривать как долгий спор с Бакеном.

Но этот спор стал возможен именно потому, что Бакен предварительно создал ясную классическую модель. Чтобы поставить под сомнение моральную определённость шпионского романа, сперва требовалось её сформулировать.

Рождение литературы подозрения

История ранней шпионской прозы показывает, что жанр возник не просто из увлечения тайнами секретных служб. Его породила политическая атмосфера рубежа веков: имперское соперничество, страх национального упадка, гонка вооружений, новые технологии, массовая пресса, ожидание войны и постоянные разговоры о вторжении.

На этой почве разведчик оказался идеальным героем новой эпохи. Его существование разрушало привычную уверенность в видимом мире. Он мог находиться рядом и оставаться незамеченным; выглядеть обычным человеком и выполнять секретное задание; действовать внутри государства, принадлежать другой стране или одновременно нескольким сторонам.

Поэтому после появления шпионского романа привычная повседневность начинала восприниматься иначе. За официантом мог скрываться агент, за яхтенной прогулкой — разведывательная операция, за политической организацией — полицейская провокация, за случайным убийством — международный заговор, а за мирным пейзажем — подготовка войны.

Так приключенческая литература постепенно превращалась в литературу подозрения.

И в этом, вероятно, заключается одна из причин необычайной жизнеспособности шпионского жанра в XX веке. Он возник в тот момент, когда европейское общество начало понимать: опасность больше не обязательно приходит в форме армии, открыто пересекающей государственную границу. Она может быть скрытой, растворённой в повседневной жизни и действовать задолго до первого выстрела.

Первая мировая война лишь придала этому ощущению историческую убедительность.

Эпоха открытого имперского приключения подходила к концу.

Начиналась эпоха тайной войны.