Два разведчика внутри Третьего рейха: «Щит и меч» Вадима Кожевникова и A Toast to Tomorrow Мэннинга Коулза

В мировой шпионской литературе не так много романов, построенных вокруг одной из самых трудных разведывательных ситуаций: человек не просто тайно проникает на территорию противника, а становится частью его государственной машины, приобретает безупречную репутацию и получает власть именно потому, что окружающие считают его своим.

Советскому читателю классическим воплощением этой модели стал Александр Белов — Иоганн Вайс из романа Вадима Кожевникова «Щит и меч». Однако за четверть века до Кожевникова британские писатели Аделаида Мэннинг и Сирил Коулз, публиковавшиеся под общим псевдонимом Мэннинг Коулз, создали удивительно похожего героя.

Их роман Pray Silence вышел в Великобритании в 1940 году; американское издание 1941 года получило название A Toast to Tomorrow, под которым книга впоследствии стала известна особенно широко. Это был второй роман о британском разведчике Томми Хэмблдоне.

Сходство первоначальной формулы почти поражает.

У Кожевникова советский разведчик Александр Белов превращается в немца Иоганна Вайса, делает карьеру внутри нацистской системы и в конце концов становится гауптштурмфюрером СД.

У Мэннинга Коулза британский разведчик Томми Хэмблдон превращается в немца Клауса Лемана, вступает в нацистскую партию, входит в окружение её руководителей и становится начальником полиции.

Но за внешним сходством скрываются две совершенно разные концепции разведчика, личности и самой тайной войны.

Если Вайс — идеально построенная легенда, то Леман — легенда, которую породила сама жизнь.

Если Белов постоянно помнит, кем является, Хэмблдон на долгие годы действительно забывает это.

Именно поэтому эти два романа особенно интересно читать рядом.

Двадцать пять лет между двумя разведчиками

Хронология здесь имеет принципиальное значение.

Мэннинг Коулз написали свою книгу в 1940 году, когда война с Германией уже началась, но авторы ещё не могли знать ни её исхода, ни полного масштаба преступлений нацистского режима. Первое британское издание называлось Pray Silence; год спустя Doubleday выпустило книгу в США как A Toast to Tomorrow.

«Щит и меч» появился в 1965 году.

Кожевников писал уже через двадцать лет после уничтожения Третьего рейха. Его читатель знал о концлагерях, СС, гестапо, Нюрнбергском процессе и Холокосте. Сам нацистский аппарат превратился из современного противника в предмет исторической реконструкции. Роман был опубликован в 1965 году и затем неоднократно переиздавался.

Это различие определяет почти всё.

Мэннинг Коулз пишут из настоящего, ещё не знающего финала.

Кожевников — из будущего, которое уже вынесло приговор изображаемому миру.

Поэтому A Toast to Tomorrow во многом остаётся приключенческим романом о необыкновенной судьбе человека внутри молодой нацистской диктатуры.

«Щит и меч» стремится стать значительно большим — романом о разведчике, о нацистском обществе и одновременно о нравственном испытании человека, которому приходится изображать врага, не становясь им.

Иоганн Вайс: личность, созданная разведкой

К моменту, когда читатель впервые встречает Иоганна Вайса в «Щите и мече», операция фактически уже идёт.

Летом 1940 года он находится в Риге. Внешне перед нами молодой немец, слесарь-механик, связанный с местной немецкой общиной, работающий у владельца автомастерской и одновременно выполняющий обязанности шофёра влиятельного крейслейтера Себастьяна Функа.

Кожевников подробно показывает, насколько тщательно создан этот человек.

У него есть социальное положение.

Профессия.

Тётка.

История детства.

Ограниченное образование.

Определённые политические взгляды.

Привычки.

Дружеские связи.

Репутация среди местных немцев.

Даже его сдержанность и отсутствие чрезмерной любознательности становятся частью образа. Вайс сознательно изображает человека, которому не положено слишком много понимать: перед инженером Шварцкопфом он подчёркивает недостаток образования, а в обществе держится с тем достоинством, которое соответствует выбранному социальному положению.

Позже оперативный руководитель формулирует задачу почти предельно ясно: сейчас нужен Иоганн Вайс, тогда как Александр Белов ещё долго не должен существовать для окружающего мира.

В этом заключена вся философия легенды у Кожевникова.

Разведчик не надевает маску перед входом в кабинет противника.

Он создаёт человека.

И этот человек должен жить самостоятельно.

Клаус Леман: личность, возникшая случайно

У Мэннинга Коулза всё начинается противоположным образом.

Томми Хэмблдон в Первую мировую войну работает в Германии как британский разведчик. После событий первого романа цикла, Drink to Yesterday, он исчезает и считается погибшим.

В начале A Toast to Tomorrow человек, утративший память, оказывается в Германии. Он не знает, кто он. Новую фамилию ему фактически даёт случай — так возникает Клаус Леман. Он пытается отыскать собственное прошлое, путешествует по разорённой послевоенной стране, работает учителем математики и постепенно начинает воспринимать Германию как собственный мир. Текст подробно проводит его через поражение 1918 года, инфляцию и кризис Веймарской республики.

То есть Леман первоначально не легенда.

Он действительно считает себя Клаусом Леманом.

В этом принципиальная разница.

Белов изображает немца.

Хэмблдон некоторое время психологически является немцем, потому что никакой другой доступной ему биографии не существует.

Отсюда возникает гораздо более парадоксальная конструкция идентичности.

Как оба героя входят в нацистский мир

Дальнейшие траектории неожиданно сближаются.

Вайс постепенно накапливает доверие.

Он умеет быть полезным.

Не демонстрирует чрезмерных амбиций.

Не задаёт ненужных вопросов.

Принимает правила среды, в которой находится.

С течением времени именно эта профессиональная надёжность начинает двигать его вверх.

Позднее, оказавшись в СД, Вайс уже сознательно вырабатывает новый стиль поведения: деловой, холодный, полностью поглощённый профессией сотрудник разведывательной службы. Эта роль позволяет ему даже избегать необходимости постоянно демонстрировать политический энтузиазм: окружающие воспринимают его прежде всего как карьериста-профессионала, преданного своему ведомству.

Леман движется иначе.

Живя в Германии и не помня британского прошлого, он знакомится с Гитлером и присоединяется к национал-социалистам. Авторы показывают, что он невысоко оценивает интеллектуальные способности будущего фюрера, но видит в нём политическую силу, способную привлечь массы.

Постепенно Леман становится заметной фигурой движения.

Он оказывается депутатом рейхстага.

Входит в круг людей, знакомых с Гитлером, Герингом и Геббельсом.

Наконец получает должность начальника полиции.

Но именно здесь происходит то, что делает роман Мэннинга Коулза уникальным.

Возвращение Томми Хэмблдона

Память возвращается к герою во время пожара рейхстага в феврале 1933 года.

В один момент Клаус Леман вспоминает:

он не немец;

он не Хендрик Брандт — ещё одна использовавшаяся им когда-то личность;

он Томми Хэмблдон, агент британской разведки.

И вот только теперь начинается ситуация, по-настоящему напоминающая «Щит и меч».

Человек обнаруживает, что занимает внутри враждебного режима положение, о котором разведчик мог бы только мечтать.

Но для Белова это положение является результатом многолетней операции.

Для Хэмблдона — невероятным подарком судьбы.

Так возникают две противоположные схемы:

Белов → обучение → легенда → внедрение → карьера → доступ.

Хэмблдон → разведчик → амнезия → новая жизнь → нацистская карьера → возвращение памяти → использование уже полученного доступа.

У Кожевникова разведка создаёт обстоятельства.

У Мэннинга Коулза обстоятельства создают разведчика.

Главное различие: кто знает правду

В «Щите и мече» психологическое напряжение строится на том, что Белов всегда знает правду о себе.

Он должен постоянно следить за собой.

Вайс — искусственная конструкция, но конструкция невероятно сложная. Герою приходится не просто говорить правильные слова, но мгновенно определять, каким человеком Иоганн Вайс должен быть в данной ситуации.

Разведчику нельзя проявить слишком много благородства.

Нельзя показать чрезмерную ненависть к нацистским преступлениям.

Нельзя продемонстрировать знания, которыми Вайс не должен обладать.

Нельзя позволить Александру Белову неожиданно прорваться наружу.

Именно поэтому для Кожевникова легенда становится формой постоянной самодисциплины.

Автор прямо говорит о подготовке Белова в специальной школе и о том, как тот сознательно подчинил характер единственной цели — выполнению разведывательного долга.

У Хэмблдона первая половина психологической проблемы отсутствует.

Он не изображает Лемана.

Он и есть Леман, насколько ему известно.

После возвращения памяти ситуация переворачивается: теперь Хэмблдон должен продолжить играть человека, которым сам только что перестал себя считать.

Получается почти литературный эксперимент:

что произойдёт, если разведчик сначала забудет легенду, потому что примет её за собственную жизнь, а потом внезапно вспомнит истинную личность?

Вайс никогда не имеет права поверить в Вайса

Именно здесь Кожевников оказывается психологически строже.

Весь смысл испытания Белова заключается в том, что он должен погружаться всё глубже, но не пересечь внутреннюю границу.

Чем успешнее становится Вайс, тем опаснее положение.

Он получает форму.

Звание.

Подчинённых.

Власть.

Доступ к секретам.

Признание коллег.

В конце романа это уже не скромный механик, а гауптштурмфюрер СД, пользующийся репутацией способного сотрудника.

Но профессиональный успех разведчика одновременно является психологической ловушкой.

Чтобы побеждать, Белов должен становиться всё более убедительным Вайсом.

Чтобы остаться собой, он не должен стать Вайсом ни на секунду.

В этом смысле название «Щит и меч» приобретает ещё одно значение: разведчику необходимо не только наносить удары противнику, но и защищать собственную личность от созданной им легенды.

Леман успевает стать настоящим человеком

У Manning Coles отношение к второй личности совершенно другое.

Клаус Леман за годы амнезии успевает приобрести то, чего обычно нет у оперативной легенды.

У него появляется дом.

Человеческие привязанности.

Люди, считающие его родственником.

Профессиональная биография.

Политическое прошлое.

Собственная репутация.

Особенно важна Людмилла Радемайер — пожилая женщина, которая первоначально предполагает, что Леман может быть её родственником, а после того, как это не подтверждается, всё равно принимает его почти как племянника.

Для Хэмблдона эта связь не становится фальшивой после возвращения памяти.

Именно поэтому его двойная жизнь устроена иначе.

Белов любит людей вопреки необходимости быть Вайсом.

Хэмблдон может любить людей как Леман, потому что часть этой жизни действительно принадлежит ему.

Здесь британский роман неожиданно выходит на проблему, которой Кожевников касается гораздо осторожнее:

если человек прожил чужую биографию достаточно долго, остаётся ли она полностью чужой?

Маска и карьера

Оба героя достигают успеха по сходной причине.

Они не пытаются выглядеть эффектными.

Вайс строит репутацию прежде всего на исполнительности, спокойствии и профессионализме.

Кожевников специально показывает, как герой создаёт себе образ сотрудника СД, который гордится не политическими речами, а качеством своей работы. Такая репутация одновременно способствует карьере и защищает его от необходимости слишком активно участвовать в идеологических разговорах.

Леман также воспринимается окружающими как исключительно надёжный государственный служащий.

Доходит до почти абсурдной ситуации: когда появляются свидетельства его связи с иностранной разведкой, сама безупречность многолетней репутации мешает противникам поверить очевидному. В романе Хэмблдон иронически замечает, что подозрение в отношении начальника полиции кажется его коллегам слишком невероятным.

И здесь оба романа формулируют важный разведывательный парадокс:

лучшая защита агента — не отсутствие подозрительных обстоятельств, а накопленный капитал доверия.

Если человек много лет считается «своим», система начинает сама отвергать сведения, противоречащие его репутации.

Разведчик как человек системы

Поэтому Вайс и Леман особенно опасны не тогда, когда крадутся ночью по коридору с секретной папкой.

Их главное преимущество другое.

Им разрешено входить.

Вайс получает доступ к внутренней жизни СД и секретным документам именно потому, что является сотрудником структуры. Он может использовать бланки, печати, подписи, сведения о передвижениях сотрудников и административные механизмы самого аппарата. В поздней части романа добытая им информация и документы позволяют срывать операции СС и СД.

Хэмблдон в должности начальника полиции получает ещё более комически могущественное положение.

Когда похищаются планы магнитной мины, именно ему поручают расследовать исчезновение. Таким образом, британский разведчик фактически оказывается во главе расследования деятельности, связанной с интересами собственной стороны.

Это один из наиболее эффектных эпизодов всего романа.

Система поручает своему противнику защищать себя от него самого.

Но масштабы правдоподобия различны

При всей близости сюжетных моделей Кожевников и Manning Coles предъявляют совершенно разные требования к достоверности.

«Щит и меч» стремится создать впечатление оперативной и исторической реконструкции.

Автор показывает:

подготовку разведчика;

формирование легенды;

работу с социальным окружением;

служебное продвижение;

межведомственную борьбу;

СД;

гестапо;

абвер;

концлагеря;

секретные операции последних месяцев войны.

Даже когда приключенческая условность становится очевидной, роман старается объяснить, почему Вайс имеет возможность совершить очередной шаг.

A Toast to Tomorrow сознательно играет по более свободным правилам.

Само исходное допущение — британский разведчик получает амнезию, десятилетиями живёт немцем, знакомится с Гитлером, становится видным нацистом, а затем внезапно восстанавливает память, уже занимая чрезвычайно выгодное положение, — принадлежит скорее традиции авантюрного романа.

Но Manning Coles не скрывают этого.

Невероятность является частью удовольствия.

Если Кожевников хочет заставить читателя сказать:

«так мог работать выдающийся разведчик», —

британские авторы чаще добиваются реакции:

«в какое невероятное положение попал разведчик — и как он теперь из него выберется?»

Трагедия против иронии

Отсюда возникает, вероятно, наиболее заметное стилистическое различие.

«Щит и меч» написан серьёзно.

Даже когда Кожевников использует сатиру для изображения нацистов, сама работа Белова не становится комической. За ней постоянно стоит возможность:

ареста;

пытки;

разоблачения;

гибели товарищей;

нравственного компромисса;

провала большой операции.

Легенда — тяжёлое бремя.

У Мэннинга Коулза опасность совершенно реальна, но рядом с ней постоянно существует британская сухая ирония.

Хэмблдон способен наблюдать абсурдность положения даже тогда, когда ему грозит смерть.

Особенно выразителен сам фундамент романа: британский агент просыпается фактически внутри собственной идеальной разведывательной легенды и обнаруживает, что успел сделать карьеру у противника, пока не помнил, что является разведчиком.

Позднейшая критика именно первые приключения Хэмблдона выделяла как сочетание серьёзной интриги с юмором; A Toast to Tomorrow входил в число наиболее известных книг цикла.

Поэтому Вайс вызывает прежде всего напряжение.

Леман — напряжение и улыбку одновременно.

Два изображения нацистской Германии

Особенно интересна разница исторического момента создания книг.

Manning Coles смотрят на Германию из 1940 года.

Нацизм существует сейчас.

Авторы ещё не обладают послевоенным знанием.

Поэтому в ранней части романа Хэмблдон-Леман способен рассматривать национал-социализм как одно из возможных решений кризиса Германии. Он знакомится с Гитлером, считает того интеллектуально ограниченным, но признаёт способность привлекать сторонников и сам вступает в партию.

Для современного читателя эти страницы выглядят особенно странно.

Но именно в этой странности сохраняется документ времени.

К 1965 году подобная неопределённость для Кожевникова невозможна.

Нацистская система уже знает свой исторический итог.

Поэтому «Щит и меч» показывает её изнутри как аппарат, основанный на насилии, карьеризме, доносительстве, борьбе ведомств и преступлении. В поздних главах появляются документы об имуществе уничтоженных узников, концлагеря и мероприятия СД, связанные с ликвидацией следов преступлений.

Получаются две Германии:

у Manning Coles — режим, который ещё становится тем, что войдёт в историю;

у Кожевникова — режим, о котором история уже знает всё самое страшное.

Фюрер рядом с героем

Оба произведения активно соединяют вымышленных персонажей с историческими.

Но делают это по-разному.

В A Toast to Tomorrow Хэмблдон оказывается почти фантастически близко к вершине власти. Он знаком с Гитлером ещё до прихода нацистов к власти, становится депутатом рейхстага, общается с Герингом и Геббельсом. После восстановления памяти всё это превращается в гигантский оперативный ресурс.

У Кожевникова близость к вершине обычно опосредована аппаратом.

Вайс входит в СД, оказывается связан с окружением Шелленберга, действует среди структур СС и разведки, получает документы и полномочия.

Это существенное отличие.

Хэмблдон существует рядом с историческими лидерами.

Вайс существует внутри исторической организации.

Поэтому книга Manning Coles ближе к авантюрному роману о необыкновенном человеке.

Книга Кожевникова — к роману о необыкновенном человеке внутри огромной бюрократической машины.

Противник внутри собственной контрразведки

И всё же оба автора приходят к одной особенно сильной идее.

Самый опасный агент — не тот, кого никто не видит.

Самый опасный агент — тот, которого видят ежедневно и считают образцовым сотрудником.

Подозрительный незнакомец вызывает проверку.

Безупречный коллега получает документы.

В этом отношении Леман и Вайс действительно литературные родственники.

Один является начальником полиции.

Другой становится офицером СД.

Оба получают возможность использовать инфраструктуру противника против самого противника.

Разница только в происхождении их положения.

Хэмблдон получает его почти как невероятный подарок судьбы.

Белов строит его годами.

Разное понимание профессионализма

У Кожевникова разведчик — почти аскет.

Из текста постоянно следует идея самоограничения.

Белов обязан владеть языками.

Контролировать эмоции.

Изучать людей.

Подчинять личную жизнь задаче.

Отказываться от импульсивности.

Его специальная подготовка превращает разведку в профессию, основанную прежде всего на управлении собой.

Хэмблдон устроен иначе.

Он значительно ближе к традиционному британскому gentleman adventurer.

Его спасают:

интеллект;

язык;

быстрая реакция;

ирония;

способность импровизировать;

понимание человеческих слабостей.

Если Белов стремится заранее уменьшить количество случайностей, Хэмблдон виртуозно использует случайность, когда она возникает.

Условно говоря:

Белов выигрывает потому, что подготовлен.

Хэмблдон — потому, что невозможно подготовиться лучше человека, способного мгновенно воспользоваться неожиданностью.

Государство и отдельный человек

Есть и более глубокое различие.

За Беловым стоит Центр.

Даже когда он действует самостоятельно, его операция является частью большой государственной стратегии.

Легенда разработана не для личного спасения.

Карьера Вайса существует не ради Вайса.

Информация имеет ценность только тогда, когда передана туда, где её можно использовать.

Герой постоянно мыслит себя частью более широкой системы.

Хэмблдон значительно автономнее.

Британская разведка присутствует, но огромная часть его немецкой биографии вообще возникла без её контроля. Более того, он доходит до такого положения, что даже в Лондоне далеко не все понимают, кем именно стал их исчезнувший агент. В одной из сцен Хэмблдон прямо объясняет, что британское внешнеполитическое ведомство знает о его деятельности в Германии, но его должность начальника полиции остаётся секретом даже для большинства собственных коллег.

Получаются две модели разведчика.

Белов — человек большой операции.

Хэмблдон — человек, который сам превратил собственную невероятную судьбу в операцию.

Цена двойной жизни

Наиболее серьёзным Кожевников становится там, где задаётся вопросом: что происходит с самим человеком после столь долгого существования под чужим именем?

Финал особенно показателен.

Когда война заканчивается, Иоганн Вайс должен исчезнуть.

Но исчезновение легенды оказывается почти отдельной смертью.

Кожевников буквально завершает биографию героя словами о том, что Иоганн Вайс — гауптштурмфюрер СД — перестаёт существовать. Александр Белов возвращается к собственной жизни, однако роман даёт почувствовать: годы Вайса нельзя просто снять вместе с формой.

Это один из самых сильных мотивов книги.

Легенда была выдумана.

Но время, прожитое внутри неё, было настоящим.

У Manning Coles та же проблема решается легче — и опять с характерной авантюрной иронией.

Когда существование Клауса Лемана становится опасным, Хэмблдон получает возможность устроить собственную фиктивную смерть. В финале обстоятельства позволяют оставить тело, которое примут за него; план рассчитан именно на то, что германские службы перестанут разыскивать человека, официально похороненного как высокопоставленный чиновник.

В обоих романах происходит почти одинаковый символический акт:

немецкая личность должна умереть, чтобы разведчик смог вернуться домой.

У Кожевникова это трагический итог многолетнего раздвоения.

У Manning Coles — блестящий последний трюк.

Было ли влияние?

Само сходство настолько велико, что возникает естественный вопрос: знал ли Кожевников роман Manning Coles?

На сегодняшний день надёжных свидетельств такого влияния обнаружить не удаётся.

A Toast to Tomorrow появился задолго до «Щита и меча» и был заметным произведением ранней британской шпионской литературы. Manning Coles — псевдоним Аделаиды Фрэнсис Оук Мэннинг и Сирила Генри Коулза; последний действительно имел опыт разведывательной службы, а ранние романы цикла частично опирались на его знание этой среды.

Но из одного хронологического первенства нельзя выводить заимствование.

Гораздо интереснее рассматривать книги как типологическую параллель.

Разведывательный роман по обе стороны Европы независимо приходит к одной и той же фантазии:

Что, если наш человек окажется настолько глубоко внутри системы противника, что сам противник даст ему власть?

Ответы получаются совершенно разными.

Белов против Хэмблдона

Различия удобно свести к нескольким основным противопоставлениям.

«Щит и меч»	A Toast to Tomorrow
Легенда создаётся профессионально	Личность возникает из-за амнезии
Белов всегда знает, кто он	Хэмблдон долго не знает, кто он
Внедрение планируется заранее	Внедрение является результатом обстоятельств
Карьера — часть разведоперации	Карьера первоначально не имеет отношения к британской разведке
Вайс — тщательно контролируемая роль	Леман некоторое время является фактической личностью героя
Центр направляет операцию	Герой действует чрезвычайно автономно
Основная интонация серьёзная	Серьёзность постоянно соседствует с иронией
Третий рейх показан из послевоенного знания	Германия показана глазами автора 1940 года
В центре — профессиональная дисциплина	В центре — импровизация
Немецкая личность исчезает трагически	Немецкая личность «убивают» авантюрным трюком

Но именно первая строка таблицы определяет всё остальное.

Иоганн Вайс — величайшая профессиональная работа Александра Белова.

Клаус Леман — величайшая случайность в жизни Томми Хэмблдона.

Два противоположных пути к идеальному нелегалу

Если посмотреть на романы как на литературные модели разведывательной операции, возникает почти идеальная симметрия.

Кожевников задаёт вопрос:

можно ли искусственно создать настолько убедительного человека, что государственная система противника признает его своим?

Manning Coles задают другой:

что произойдёт, если судьба сама создаст такого человека, а потом вернёт ему память о настоящей принадлежности?

Белов начинает с правды о себе и строит вокруг неё ложь.

Хэмблдон начинает с потери правды и только потом обнаруживает, что ложь стала его идеальным прикрытием.

Один движется:

от разведчика к немцу.

Другой:

от немца обратно к разведчику.

Но встречаются они в одной точке — внутри аппарата противника.

«Щит и меч» как серьёзная версия невероятной идеи

Именно поэтому A Toast to Tomorrow интересно читать не просто как западный аналог «Щита и меча».

Можно пойти дальше.

Британский роман словно предлагает фантастическую, почти сказочную гипотезу:

британский разведчик забывает, что он британский разведчик, становится высокопоставленным нацистом, а затем вспоминает о своей настоящей профессии.

Через двадцать пять лет Кожевников фактически разрабатывает похожую ситуацию, но устраняет чудо.

Никакой амнезии.

Никакого подарка судьбы.

Никакого случайного превращения.

Всё, что Клаус Леман получает благодаря невероятной цепи обстоятельств, Иоганн Вайс должен заработать:

репутацию;

связи;

доверие;

доступ;

звание;

положение внутри разведывательного аппарата.

Именно поэтому «Щит и меч» можно воспринимать как гораздо более серьёзное исследование той же фундаментальной шпионской фантазии.

Не «что, если разведчик случайно станет своим среди врагов?», а:

«какой ценой разведчик может сделать так, чтобы враг сам признал его своим?»

Две смерти человека, которого никогда не существовало

Есть, наконец, один мотив, который удивительным образом соединяет оба произведения.

В конце каждой истории созданная немецкая личность должна умереть.

Клаус Леман получает фиктивную смерть.

Иоганн Вайс прекращает существование после возвращения Белова.

Ни одного из этих людей в первоначальном смысле никогда не было.

И всё-таки их смерти имеют значение.

Потому что к этому моменту существуют документы.

Знакомые.

Начальники.

Подчинённые.

Репутация.

Воспоминания других людей.

След в бюрократической системе.

То есть появляется любопытный парадокс разведывательной литературы:

хорошая легенда создаёт человека, который никогда не рождался, но может умереть.

У Manning Coles эта мысль оборачивается великолепной авантюрной шуткой.

У Кожевникова — психологической драмой.

Именно здесь различие двух литературных традиций становится особенно хорошо заметным.

Британский Хэмблдон способен посмотреть на гибель Клауса Лемана со стороны и почти усмехнуться удачно проведённой операции.

Советскому Белову приходится прощаться с Иоганном Вайсом как с частью самого себя.

Поэтому A Toast to Tomorrow и «Щит и меч» — не просто два романа о разведчиках внутри нацистского государства.

Это два противоположных ответа на один вопрос:

что остаётся от настоящего человека, если созданная им чужая личность оказывается настолько убедительной, что начинает жить собственной жизнью?

Мэннинг Коулз отвечают на него с иронией авантюрного романа.

Кожевников — с серьёзностью психологической прозы о разведке.

Но оба приходят к одной из главных истин шпионского жанра: высшее достижение нелегала состоит не в том, чтобы хорошо притворяться чужим.

Оно состоит в том, чтобы противник перестал видеть притворство вообще.