По разные стороны границы: Александр Авдеенко и Майкл Гилберт — два взгляда на тайную войну 1950-х

Иногда наиболее интересные литературные параллели возникают не между писателями, которые влияли друг на друга, а между авторами, почти одновременно наблюдавшими одну и ту же историческую реальность с противоположных сторон.

Именно так можно прочитать пограничную трилогию Александра Авдеенко — «Над Тиссой», «Горная весна», «Дунайские ночи» — рядом с почти забытым британским шпионским романом Майкла Гилберта Be Shot for Sixpence.

На первый взгляд книги принадлежат совершенно разным мирам. Авдеенко рассказывает о советских пограничниках и сотрудниках государственной безопасности, защищающих юго-западные рубежи СССР от проникновения иностранной агентуры. Гилберт отправляет британского героя через Германию и Австрию к венгерско-югославской границе, где тот оказывается втянут в опасную политико-разведывательную интригу.

Но стоит поменять точку наблюдения — и между произведениями обнаруживается почти зеркальное сходство.

У Авдеенко пограничники ждут человека, который придёт с Запада.

У Гилберта герой сам становится человеком, который идёт на Восток.

И в обоих случаях граница перестаёт быть просто линией на карте. Она становится главным пространством холодной войны.

Два романных мира, родившихся одновременно

Хронологическая близость особенно показательна.

«Над Тиссой» печаталась с продолжениями в «Пионерской правде» в 1954 году и появилась отдельными изданиями в 1955-м; «Горная весна» также относится к 1955 году. Завершившие цикл «Дунайские ночи» вышли позднее — в 1963 году. Современные издания объединяют все три произведения как трилогию о пограничниках, охраняющих юго-западные рубежи страны.

Be Shot for Sixpence был впервые издан лондонским Hodder & Stoughton в 1956 году. Это один из ранних шпионских романов Майкла Гилберта, ещё до знаменитого цикла рассказов о британских контрразведчиках Колдере и Беренсе.

Получается редкая ситуация: «Над Тиссой», «Горная весна» и книга Гилберта появились практически одновременно.

Перед нами не позднейшая литературная переработка уже сформировавшегося мифа о холодной войне. Это произведения, написанные внутри самой эпохи, когда Центральная Европа ещё воспринималась как территория совершенно реального тайного противоборства.

И география у авторов почти соприкасается.

Авдеенко помещает основные события в Закарпатье, в мир Карпат, Тиссы, пограничных застав, горных дорог и соседних социалистических стран.

Гилберт ведёт своего героя через Германию и Австрию к замку около венгерско-югославской границы, а затем отправляет его через горы в Югославию.

Если наложить маршруты двух книг на одну карту, они окажутся частями одного и того же центральноевропейского пограничного пространства.

Различается направление движения.

Человек идёт через границу

В «Над Тиссой» одна из ключевых сюжетных конструкций строится вокруг нелегального проникновения.

Иностранный агент перебрасывается через государственную границу, после чего начинает действовать под чужой личностью. Настоящий Иван Белограй убит, его документы и биография используются для создания легенды; лже-Белограй должен встроиться в приграничное общество, установить контакт с местной резидентурой и участвовать в подготовке диверсии против моста через Тиссу. Эта схема особенно хорошо известна благодаря экранизации 1958 года, сценарий которой написал сам Авдеенко.

То есть движение выглядит так:

Запад → тайный переход → советская территория → легендирование → местная агентура → операция.

У Гилберта вектор противоположный.

Герой-рассказчик Филип отправляется на поиски исчезнувшего школьного товарища Колина Стадд-Томпсона. Начав расследование в Англии и столкнувшись там с полицией и представителями разведывательного мира, он едет через Германию и Австрию и оказывается в замке у венгерско-югославской границы. Там появляется венгр Ференц Лади и группа людей с далеко не сразу понятными целями; последующее проникновение через горы в Югославию резко повышает ставки и превращает приключение в настоящую тайную операцию.

Формула становится обратной:

Запад → Центральная Европа → приграничная база → горный маршрут → социалистическая территория → разведывательное столкновение.

И вот здесь возникает главное сходство.

Для читателя Авдеенко подобный человек — объект поиска.

Для читателя Гилберта — главный герой.

Одна операция с двух точек зрения

Можно представить условную сцену.

Ночью человек выходит к пограничной полосе. У него имеются документы, определённая легенда и задача. Где-то существует проводник. Возможно, его ждёт связной. Есть маршрут, выбранный потому, что именно здесь охрана кажется менее плотной. Человек не знает, замечен он или нет.

Если эту сцену рассказывает Авдеенко, камера остаётся на советской стороне.

Мы видим заставу.

Патруль.

Следопыта.

Оперативного сотрудника.

Первую необычную деталь.

Доклад начальнику.

Проверку версии.

Поиск возможного сообщника.

Если ту же сцену рассказывает Гилберт, камера идёт вместе с пересекающим границу человеком.

Мы видим неизвестную дорогу.

Неуверенность в проводнике.

Риск обнаружения.

Незнание системы охраны.

Страх попасть в руки службы безопасности.

Оперативная ситуация практически одна и та же — меняется только субъект повествования.

Именно поэтому Be Shot for Sixpence оказывается значительно более интересным западным аналогом Авдеенко, чем многие классические романы о кабинетной разведке.

Карпаты против политических столиц

И Авдеенко, и Гилберт сознательно удаляют тайную войну из традиционного пространства дипломатических приёмов и столичных кабинетов.

Здесь нет мира Джеймса Бонда с казино, роскошными гостиницами и министрами.

Есть другая география:

горы;

лес;

железная дорога;

пограничный населённый пункт;

автомобильная трасса;

постоялый двор или гостиница;

отдельный дом;

река;

перевал;

деревня;

редко используемая дорога.

У Авдеенко эти элементы превращаются в оперативную местность.

Старшина Андрей Смолярчук потому и является столь характерным героем цикла, что он прежде всего пограничник-следопыт. Вместе с ним через трилогию проходят генерал Громада, молодой чекист Василий Гойда и его наставник полковник Шатров.

Для Смолярчука пространство читаемо.

След на земле — информация.

Чужая машина — информация.

Необычное появление человека — информация.

Нарушенный привычный распорядок — информация.

Даже биография нового знакомого может стать разновидностью следа.

У Гилберта местность воспринимается иначе. Филип не контролирует её — он проходит через неё.

Чем дальше герой удаляется от Англии, тем меньше понимает правила пространства, в котором находится. Его путь к венгерско-югославской границе и затем горная экспедиция в Югославию постепенно лишают его первоначального чувства безопасности.

Получается симметрия:

у Авдеенко герой знает территорию, а чужак должен её преодолеть;

у Гилберта герой является чужаком, которому приходится учиться выживать на неизвестной территории.

Следопыт и частный человек

Различие особенно хорошо видно в выборе центрального героя.

Авдеенко создаёт коллектив профессионалов.

Смолярчук обладает индивидуальностью, но никогда не существует отдельно от заставы и всей системы охраны границы. Его наблюдения становятся полезными потому, что могут быть переданы дальше. За пограничником стоят командиры, оперативники, связь, документы, проверка, розыск и другие подразделения.

Рядом действуют Гойда, Шатров, Громада.

Поэтому интеллект героя включён в интеллект организации.

В этом смысле главный положительный персонаж трилогии — не один Смолярчук.

Главный герой Авдеенко — работающая система безопасности.

У Гилберта всё наоборот.

Филип начинает как частный человек, отправившийся искать исчезнувшего друга. Первоначальный импульс истории не государственный, а личный. Он вступает в контакт и с полицией, и с разведывательным аппаратом, но сохраняет значительную самостоятельность. Его рассказ ведётся от первого лица, а характер героя заметно окрашен иронией, раздражительностью и индивидуализмом. Современный исследователь британской жанровой литературы характеризует роман как стремительный панъевропейский рассказ от первого лица в традиции Джона Бакена, Джеффри Хаусхолда и подобных авторов.

Это фундаментальное различие двух литературных культур.

Авдеенко спрашивает: как организация обнаруживает чужого?

Гилберт спрашивает: как отдельный человек выживает среди организаций, чьих намерений он до конца не понимает?

Где находится разведка

У Авдеенко существует чёткая вертикаль.

Противник располагается за границей, планирует операцию, подбирает исполнителей, создаёт легенды, поддерживает местную агентуру и направляет людей на советскую территорию.

Защитная сторона постепенно восстанавливает эту конструкцию.

В «Дунайских ночах» масштаб расширяется: действующие в трилогии Смолярчук, Громада и Гойда противостоят новым попыткам зарубежной агентуры, а сама книга выводит читателя к тем структурам, где подобные операции задумываются. Издательские аннотации прямо подчёркивают продолжение борьбы с американской агентурой и зарубежными центрами планирования.

У Гилберта разведывательный мир устроен значительно менее прозрачно.

Филип не располагает схемой происходящего.

Кто помогает?

Кто использует его?

Кто действительно заинтересован в исчезнувшем человеке?

Каковы настоящие цели Ференца Лади?

Где заканчивается политическая деятельность и начинается разведывательная операция?

Ответы появляются постепенно, а один из важнейших механизмов романа — двойная игра. Энциклопедия детективной литературы лаконично определяет Be Shot for Sixpence как историю международной интриги, особенно насыщенную двойными играми.

Авдеенко показывает читателю борьбу двух сравнительно ясно очерченных систем.

Гилберт помещает героя внутрь пространства, где принадлежность человека сама является загадкой.

Легенда против неопределённости

Особенно интересно сравнить отношение авторов к ложной идентичности.

В «Над Тиссой» легенда лже-Белограя — полноценный оперативный инструмент.

Противник понимает, что одних документов недостаточно. Необходимо найти личность, которую можно присвоить. Биография должна объяснить появление человека в приграничной зоне. Настоящий Белограй действительно существовал, действительно направлялся туда, где его ожидали, но девушка, с которой он переписывался, никогда его не видела.

Именно поэтому подмена какое-то время работает.

Это уже достаточно серьёзная модель легендирования: агент получает не просто паспорт, а чужую биографическую траекторию.

Разоблачение происходит потому, что жизнь сложнее подготовленной версии. Возникают мелкие психологические и бытовые несоответствия. Затем появляется информация, которую легенда больше не способна объяснить.

Гилберт строит напряжение несколько иначе.

Там проблема часто заключается не в том, что конкретный человек предъявляет фальшивую биографию, а в том, что его истинное положение в операции неизвестно.

Читатель, как и Филип, вынужден постоянно менять оценку людей.

Таким образом, оба писателя работают с недостоверностью личности, но по-разному:

у Авдеенко вопрос звучит — «кто скрывается под этим именем?»;

у Гилберта — «на чьей стороне этот человек и чего он на самом деле хочет?»

Свой человек среди чужих

Ещё одна общая черта — огромное значение местного населения.

Тайная операция невозможна в вакууме.

Чтобы перейти границу, необходимо знать дорогу.

Чтобы закрепиться после перехода — иметь жильё.

Чтобы связаться с агентурой — нужен канал.

Чтобы не привлечь внимания — необходимо встроиться в повседневную жизнь.

Авдеенко подробно показывает, насколько опасным для нелегала становится обычное человеческое окружение.

Соседи смотрят.

Люди разговаривают.

Кто-то помнит войну.

Кто-то знает семью.

Кто-то замечает, что человек ведёт себя не так, как должен вести себя тот, за кого себя выдаёт.

Отсюда парадокс пограничного романа: мощной контрразведывательной системой оказывается не только профессиональная служба, но и социальная память территории.

Гилберт использует тот же принцип с обратным знаком.

Его герой зависит от людей, встречающихся по дороге. Проводник, эмигрант, политический активист, хозяин дома или случайный попутчик может оказаться одновременно источником информации и угрозой.

Пограничье и у Гилберта, и у Авдеенко населено людьми, которых нельзя считать фоном.

Каждый человек потенциально обладает частью карты операции.

Различное отношение к государству

Наиболее глубокое расхождение между авторами связано, конечно, не с техникой шпионажа, а с отношением к институтам.

У Авдеенко государственная безопасность является нормативным центром мира.

Конкретный сотрудник может чего-то не знать, ошибиться в предположении или не сразу понять значение факта. Но сама система легитимна, рациональна и в конечном счёте способна установить истину.

Чем больше информации поступает в неё, тем точнее становится картина.

Поэтому сюжет Авдеенко часто развивается как сборка мозаики.

Один пограничник замечает след.

Другой получает сведения.

Оперативник сопоставляет факты.

Командование видит более широкую картину.

В результате неизвестная группа постепенно становится видимой.

У Гилберта государственные и политические структуры не обладают подобной прозрачностью.

Британские службы существуют, но герой не превращается в их безусловно послушный элемент. Восточноевропейские структуры воспринимаются ещё более настороженно. При этом опасность исходит не обязательно только от официального противника: двойная игра означает, что угроза может возникнуть и среди предполагаемых союзников.

Это характерное различие двух вариантов шпионского романа 1950-х.

Советский вариант строится вокруг восстановления контроля.

Британский приключенческий вариант — вокруг сохранения личной автономии в мире, где никто не контролирует ситуацию полностью.

И всё же Гилберт не Флеминг

При этом было бы ошибкой противопоставлять Авдеенко исключительно западной модели Джеймса Бонда.

Майкл Гилберт гораздо ближе к советскому писателю, чем может показаться.

Сам Гилберт не был кабинетным фантазёром. Во время Второй мировой войны он служил в британской армии, воевал в Северной Африке и Европе, оказался в плену и прошёл через итальянские лагеря военнопленных; собственный опыт впоследствии стал основой романа Death in Captivity.

Поэтому его приключенческие сцены обычно лишены бондовского технологического блеска.

Герой зависит от физических условий.

Расстояния имеют значение.

Путь приходится преодолевать.

Чужая территория действительно опасна.

Захват означает реальную беспомощность.

Человек может ошибиться.

Именно это приближает Be Shot for Sixpence к Авдеенко.

У обоих шпионская война ещё остаётся войной людей, дорог, автомобилей, документов, проводников и человеческой памяти, а не спутников, компьютеров и высокотехнологичных центров наблюдения.

Граница как информационный фильтр

В книгах Авдеенко государственная граница выполняет сразу две функции.

Физически она должна остановить человека.

Информационно — обнаружить его.

Переход оставляет след.

Чтобы попасть внутрь страны, нелегалу приходится взаимодействовать с местностью, людьми и транспортом. Каждая такая точка взаимодействия увеличивает вероятность разоблачения.

Поэтому граница Авдеенко представляет собой не стену, а систему сбора сигналов.

Очень сходная конструкция возникает у Гилберта, только герой находится внутри противоположной стороны уравнения.

Каждый этап продвижения Филипа означает новую проверку:

можно ли доверять этому человеку;

можно ли пройти этой дорогой;

известно ли противнику о маршруте;

кто контролирует следующую территорию;

не является ли помощь частью ловушки.

Граница у обоих авторов — это место, где резко возрастает цена любой информации.

Кто обладает инициативой

Но есть существенное отличие.

У Авдеенко начало операции принадлежит противнику.

Иностранная служба разрабатывает замысел.

Она посылает агента.

Она выбирает цель.

Она первой делает ход.

Советская контрразведка отвечает.

Однако дальнейший сюжет обычно демонстрирует постепенную потерю противником инициативы. С каждым новым следом пространство его возможностей сокращается.

Таким образом, роман строится по схеме:

проникновение → первые подозрения → накопление фактов → восстановление сети → локализация → задержание.

У Гилберта инициатива постоянно переходит из рук в руки.

Филип начинает расследование сам.

Затем становится участником чужого плана.

Потом пытается понять этот план.

Оказывается обманут.

Вновь предпринимает самостоятельные действия.

Наконец сам становится объектом захвата.

Рецензент, подробно рассматривавший роман, отмечает этот перелом: первоначально почти лёгкое европейское путешествие после горной экспедиции резко темнеет, герой сталкивается с предательством, убийством и в конечном счёте попадает в руки противника.

Поэтому Авдеенко показывает сужение оперативного пространства врага, а Гилберт — постоянное изменение самого оперативного пространства.

Достоверность и идеология

Различия особенно заметны в изображении противника.

У Авдеенко моральные координаты заданы заранее.

Есть люди, защищающие границу, и есть силы, стремящиеся её нарушить.

Иностранный агент может быть умён, подготовлен, психологически убедителен и опасен, но вопрос о политической правоте сторон практически не обсуждается.

Напряжение возникает не из вопроса «кто прав?», а из вопроса «как именно противник будет обнаружен?»

У Гилберта моральная структура менее монолитна.

Роман также принадлежит своей стороне холодной войны и никоим образом не является политически нейтральным. Но британская приключенческая традиция позволяет автору значительно больше иронии по отношению к собственному герою и собственным институтам.

Филип — не образцовый представитель государства.

Он колюч, временами неприятен, самоуверен и способен принимать весьма жёсткие решения. Энциклопедический справочник по детективной литературе даже характеризует его как «неприятного героя».

Для Авдеенко подобный центральный персонаж был бы почти невозможен.

Смолярчук может быть живым человеком со своими чувствами, но его моральная надёжность не ставится под сомнение.

Трагическая неизвестность и оптимистическое знание

Из этого вырастает, пожалуй, самое важное различие между двумя писателями.

Мир Авдеенко в конечном счёте познаваем.

Каким бы хитрым ни был агент, существует набор фактов, способных его разоблачить.

След можно прочитать.

Документ проверить.

Биографию сопоставить.

Радиосвязь засечь.

Связь между людьми установить.

Ложь постепенно распадается под давлением фактов.

В основе советского контрразведывательного романа находится своеобразный оперативный оптимизм: истина существует, а профессиональная работа позволяет к ней приблизиться.

У Гилберта истина тоже существует, иначе шпионский сюжет не имел бы развязки. Но путь к ней гораздо менее институционален.

Герой постоянно вынужден действовать при недостатке информации.

Союзник сегодня может оказаться манипулятором завтра.

Правильное действие может быть предпринято по неправильной причине.

Даже обладая частью правды, человек не обязательно понимает всю операцию.

Это уже характерный западный мотив: неполнота знания не устраняется системой — она является постоянным состоянием героя.

Два способа писать холодную войну

И всё-таки сходства между книгами слишком велики, чтобы объяснять их простой принадлежностью к шпионскому жанру.

Оба автора выбирают Центральную Европу.

Оба отправляют героев к политически заряженной границе.

Оба используют горный рельеф.

Оба строят сюжет вокруг скрытого перемещения людей.

Обоих интересуют легенды, связные, агенты, проводники и местная сеть.

В обеих моделях человек оказывается связан с большой политической операцией, масштаб которой он первоначально может не понимать.

В обоих случаях важную роль играет вопрос:

кого можно считать своим?

Но ответ принципиально различается.

У Авдеенко «свой» определяется включённостью в защищаемое сообщество и государственную систему.

У Гилберта принадлежность приходится проверять снова и снова.

Авдеенко смотрит с заставы, Гилберт — с тропы

Именно так, вероятно, лучше всего сформулировать различие.

Александр Авдеенко смотрит на холодную войну с пограничной заставы.

Перед ним известная территория.

Он знает, где проходит граница.

Знает, что необходимо защищать.

Опасность приходит извне и пытается скрыться внутри обычной жизни.

Задача героя — заметить нарушение порядка.

Майкл Гилберт смотрит на холодную войну с горной тропы.

Его герой сам находится на чужой территории.

Не вполне понимает, кто впереди.

Не уверен, что происходит позади.

Не может окончательно довериться даже людям, которые помогают ему двигаться дальше.

Задача — не восстановить порядок, а добраться до истины и остаться в живых.

Получаются две противоположные модели одной и той же эпохи:

Авдеенко — литература контрразведывательного наблюдения.

Гилберт — литература разведывательного проникновения.

Зеркало «железного занавеса»

Поэтому Be Shot for Sixpence стоит читать рядом с «Над Тиссой» не потому, что Майкл Гилберт является «британским Авдеенко».

Он им не является.

Гилберт значительно ироничнее, индивидуалистичнее и менее склонен доверять институциональной картине мира. Авдеенко гораздо серьёзнее относится к коллективной работе службы, к самой идее государственной границы и к возможности систематического выявления противника.

Но именно различия делают сравнение продуктивным.

Представим одну точку на карте Центральной Европы середины 1950-х.

С восточной стороны этой точки стоит Смолярчук.

Он смотрит в темноту и пытается понять, кто сегодня перейдёт границу.

С западной стороны к той же условной точке движется герой Гилберта.

Он смотрит вперёд и думает, сможет ли перейти её незамеченным.

Один и тот же лес.

Одна и та же горная дорога.

Одна и та же ночь.

Но две совершенно разные литературы.

В этом смысле пограничная трилогия Авдеенко и Be Shot for Sixpence представляют собой почти идеальное литературное зеркало холодной войны. Не потому, что авторы спорили друг с другом, а потому, что каждый независимо построил сюжет вокруг одной и той же фундаментальной ситуации XX века:

человек пересекает политическую границу — и с этого момента для одной стороны он становится героем операции, а для другой объектом охоты.

Именно поэтому роман Майкла Гилберта сегодня заслуживает возвращения из литературного забвения. Для российского читателя, знакомого с Авдеенко, он позволяет совершить редкий эксперимент — пройти знакомую пограничную историю с другой стороны Тиссы.