В 1949 году, беседуя с Грэмом Грином для французского католического журнала, Марсель Море заметил, что писателя порой упрекают в использовании формы детективного романа для выражения метафизической тревоги современного человека. Грин тут же поправил собеседника: его излюбленная форма — не столько детектив, сколько триллер.

Классический детектив с мудрым сыщиком, который в конце концов восстанавливает порядок и называет преступника, казался ему устаревшим. Читателя середины XX века, полагал Грин, должно занимать уже не столько выяснение личности преступника, сколько вопрос о том, до какого состояния может быть доведён преследуемый человек.

Когда Море заговорил об Агате Кристи, Грин отозвался о её книгах как о честно выполненной работе и посоветовал вместо этого читать Эрика Эмблера.

Эта короткая реплика многое говорит о понимании Грином шпионского жанра. После двух мировых войн прежняя схема приключенческой литературы — ясное разделение на преступника и героя, добро и зло, «своих» и «чужих» — переставала соответствовать действительности.

Вместо разгадки преступления на первый план выходило состояние человека, потерявшего твёрдую опору.

В тени оставленности

Одно из ключевых для Грина понятий можно передать словами «оставленность», «покинутость» или «заброшенность». Это не просто одиночество. Речь идёт о состоянии человека, обнаруживающего, что система верности, обмана и предательства лишает его свободы выбора.

В романе The Confidential Agent — «Доверенное лицо» — эта реальность определяется как сложный мир «полудоверия и полуобмана».

Подобное ощущение было тесно связано с модернистским мировосприятием первой половины XX века — чувством духовной опустошённости, близкой катастрофы и утраты прежних ориентиров. Грин перенёс эту атмосферу в жанр триллера. Приключенческая форма оказалась для него способом говорить о вещах, которые прежде считались областью «серьёзной» литературы.

Но тема верности и предательства имела для Грина и личное значение.

В автобиографической книге A Sort of Life он вспоминал, как ещё тринадцатилетним школьником испытал мучительный конфликт лояльностей. Будучи сыном директора школы, он одновременно принадлежал к миру администрации и к миру учеников. Уже тогда верность одному могла восприниматься как предательство другого.

Позднее к этому опыту прибавилась служба Грина в британской разведке.

Он заметил, что писатель вообще имеет много общего со шпионом: наблюдает, подслушивает, ищет скрытые мотивы, анализирует характеры и использует человеческий опыт ради своей профессии. Для настоящего писателя, говорил Грин, необходима своеобразная «льдинка в сердце» — способность одновременно участвовать в человеческих отношениях и смотреть на них со стороны.

Спустя годы Джон ле Карре, признававший огромное влияние Грина на своё творчество, развил ту же мысль. И писатель, и разведчик вынуждены вступать в отношения с людьми, сохраняя при этом внутреннюю дистанцию.

В этом и заключается один из важнейших парадоксов шпионской литературы: верность профессии требует способности к предательству.

Автор шпионского романа становится своего рода иллюзионистом. За внешней интригой он исследует зыбкую границу между действительностью и вымыслом, верностью и изменой, честностью и притворством.

После Конрада и Моэма Грин стал одним из первых крупных британских писателей, сделавших шпиона не просто участником приключений, а центральной фигурой такого нравственного эксперимента.

«Доверенное лицо»: тень оставленности

На фоне наиболее известных произведений Грина роман The Confidential Agent может показаться второстепенным.

Сам писатель относил его к своим «развлекательным» книгам, ставя рядом с «Стамбульским экспрессом», «Наёмным убийцей» и «Ведомством страха». В отличие от романов, которые Грин считал более серьёзными, здесь на первом месте находится сюжет.

Обстоятельства создания книги только укрепили её репутацию «развлечения».

В 1938 году Грин писал роман необычайно быстро — примерно по две тысячи слов каждое утро на протяжении шести недель, стимулируя себя бензедрином. После этого во второй половине дня он переходил к значительно более медленной работе над будущей «Силой и славой», ограничиваясь примерно пятьюстами словами.

Однако если рассматривать «Доверенное лицо» в контексте развития шпионской литературы, его значение оказывается гораздо выше.

Главный герой обозначен всего одной буквой — Д.

Некогда он преподавал средневековую французскую литературу. Теперь его страна охвачена гражданской войной, а сам он отправлен в Великобританию, чтобы заключить контракт на поставку угля. Страна прямо не называется, но очевидным историческим фоном служит республиканская Испания.

Грин сознательно отказывается от традиционной модели приключенческого романа, где мир делится на «нас» и «их». Его интересует другое: что происходит с человеком, когда подобное разделение перестаёт работать.

Д. гораздо яснее окружающих англичан понимает, что Европа движется к новой катастрофе. Тогда как Великобритания всё ещё пытается сохранить иллюзию спокойствия и изоляции, герой ощущает, будто весь мир накрыла тень оставленности.

Это и есть настоящий пейзаж Грина — тот самый позднее получивший известность «Гринленд»: запущенные гостиницы, пограничные пространства, дешёвые комнаты, туман, подозрение и страх. Физическое убожество окружающего мира становится отражением духовного кризиса.

Человек, которому не доверяют

В основе романа лежат два взаимосвязанных мотива.

Первый — одиночество героя, постепенно осознающего всю глубину своей изоляции.

Второй — всеобщее недоверие.

Д. постоянно чувствует себя под наблюдением. Его контролируют враги, собственные товарищи и незнакомые люди. Но самое страшное происходит тогда, когда человек начинает сам считать подобный надзор естественным.

Опасность для Д. уже не нечто внешнее. Она стала частью его существования.

В мире гражданской войны невозможно полностью доверять даже своим. Один товарищ неожиданно оказывается религиозным человеком, другой принадлежит не к той политической организации. И постепенно возникает бесконечная цепь подозрений: если наблюдают за тобой, то кто наблюдает за наблюдателем?

В конце концов Д. перестаёт быть уверен даже в собственной правоте.

Так возникает важнейший для романа образ ничейной земли. Формально герой выполняет задание определённой политической стороны, но психологически он больше не принадлежит никому.

Это сближает роман Грина не с традиционным приключенческим повествованием, а скорее с кафкианским миром — пространством отчуждения, где человеку неизвестны правила, по которым его судят.

Уже первое появление Д. подчёркивает эту атмосферу.

Он прибывает в Англию на пароходе через туманный Дувр. Море, сирены, медленно движущееся судно, скрытый туманом берег — всё приобретает почти погребальный характер. Корабль напоминает катафалк, а путь героя в Англию — путешествие в страну призраков.

Грин словно заранее предупреждает: перед нами история человека, который уже в каком-то смысле принадлежит смерти.

Антигерой вместо Ричарда Ханнея

Д. совершенно не похож на героя прежнего британского шпионского романа.

Особенно очевиден контраст с Ричардом Ханнеем из «Тридцати девяти ступеней» Джона Бакена. Ханней — деятельный, энергичный авантюрист, которого опасность пробуждает к жизни. Столкновение с заговором превращает его в героя.

Сорокапятилетний Д. — его противоположность.

Он приезжает в Англию почти нищим, измотанным и внутренне опустошённым. За его плечами тюрьма, гибель жены, бомбардировки и пережитые ужасы гражданской войны. Однажды после налёта он пятьдесят шесть часов пролежал под развалинами.

Современный читатель без труда распознает здесь признаки тяжёлой психической травмы.

Но ещё существеннее другое: Д. не является убеждённым партийным борцом. Он представляет политическую систему, которой сам полностью не доверяет и которая, в свою очередь, не доверяет ему.

Даже название The Confidential Agent приобретает поэтому иронический оттенок. Как можно быть «доверенным лицом» в мире, где доверия больше не существует?

В предисловии 1971 года Грин признавался, что первоначально представлял себе лишь встречу двух агентов на пароходе. Он обозначил их буквами Д. и Л., поскольку не хотел жёстко привязывать конфликт к конкретной стране.

Его замысел заключался в том, чтобы создать из современного триллера нечто подобное легенде: преследуемый становится преследователем, мирный человек вынужден сопротивляться, а жертва несправедливости учится понимать цену справедливости.

Так шпионский роман переставал быть историей о победе одной разведки над другой.

Он превращался в историю о том, что опыт способен сделать с человеком.

Два агента по разные стороны

На первый взгляд Д. и его противник Л. представляют противоположные политические лагеря гражданской войны.

Но Грин постоянно подчёркивает их сходство.

Когда-то оба принадлежали примерно к одному общественному слою. До революции Д., возможно, даже имел аристократический титул. Разница между противниками постепенно сводится почти к абсурду — к разным буквам, которыми обозначены их имена.

Даже Л. понимает слабость положения своего соперника. Он прямо говорит Д.: если победят его товарищи, они всё равно никогда не станут ему доверять. Для них он останется буржуа. И сам Д. тоже не доверяет им.

Политические стороны противоположны, но механизм оказывается одинаковым.

Именно здесь проходит важная граница между классическим детективом и шпионским триллером Грина.

В детективном романе преступление является нарушением порядка. Сыщик устанавливает причинную связь, разоблачает виновного и тем самым восстанавливает нормальное состояние мира.

В шпионском романе Грина такого нормального мира уже нет.

Вина распределена между всеми.

Невозможно обнаружить одного виновника и тем самым устранить зло. Само общество заражено подозрением, насилием и ответственностью за происходящее.

Эту мысль Грин позднее развивал в «Ведомстве страха», где привычное довоенное представление о справедливости рушится перед реальностью современного мира. Шпионы, убийства, предательство и насилие больше не являются принадлежностью дешёвой приключенческой литературы. Они становятся самой жизнью.

Поэтому именно триллер, а не классический детектив, оказывается для Грина подходящей формой для изображения XX века.

Английское спокойствие перед катастрофой

Прибыв в Англию, Д. попадает в страну, которая продолжает считать себя сторонним наблюдателем европейской трагедии.

Но спокойствие оказывается иллюзорным.

По дороге из Дувра в Лондон герой сталкивается с агрессивной ксенофобией. Шофёр Л. оскорбляет его как иностранца, а затем ту же риторику повторяет внешне респектабельный капитан Карри. Предстоящее избиение преподносится как честная драка «мужчина против мужчины», хотя на деле это обычное нападение, прикрытое разговорами о британском fair play.

Проезжающая мимо пара могла бы вмешаться, но, услышав, что жертва — иностранец, предпочитает продолжить путь.

Для Грина этот эпизод имеет более широкое значение.

Официальная нейтральность Англии оказывается похожа на такую же нравственную отстранённость: чужая война воспринимается как нечто, что происходит где-то далеко и потому не требует вмешательства.

Сам Грин в The Lawless Roads писал примерно о том же: человеческий мир повсюду втянут в одну и ту же скрытую борьбу. Где есть люди, там нет настоящего мира — существуют лишь более тихие и более активные участки фронта.

Англия 1930-х годов пока находится на тихом участке.

Но ненадолго.

Общество наблюдателей

Мотив подозрения получает в романе ещё одно необычное воплощение — через сатиру на британское движение Mass-Observation.

Созданная в 1937 году организация пыталась исследовать повседневную жизнь британцев. Добровольцы фиксировали разговоры, привычки, взгляды и поведение окружающих, превращая саму страну в огромную антропологическую лабораторию.

Грину подобное увлечение сбором сведений казалось симптоматичным.

В гостинице Д. живёт индиец мистер Мукерджи — участник Mass-Observation. Он задаёт людям самые разные вопросы, записывает ответы и наблюдает за окружающими.

Особенно этим недовольна четырнадцатилетняя горничная Эльза Кроул: ей кажется, что Мукерджи смотрит на неё словно на подопытное животное.

Ирония заключается в том, что человек, постоянно собирающий информацию, совершенно не понимает происходящего.

После убийства Эльзы он принимает её смерть за самоубийство и видит в трагедии прежде всего интересный социологический материал. Более того, свои наблюдения он обсуждает с управляющей гостиницей миссис Мендрилл — именно той женщиной, которая на самом деле является двойным агентом и убийцей девушки.

Грин строит почти идеальный парадокс.

Все наблюдают за всеми, но никто ничего не видит.

Мукерджи способен накопить огромное количество фактов, однако факты не приближают его к истине.

Так возникает общество, где наблюдение становится самостоятельным ритуалом, а подозрительность — нормой.

«Нереальный город»

Большая часть романа происходит в Лондоне.

Но это не уверенная в себе столица империи, знакомая по более ранней английской литературе. Лондон Грина напоминает «Нереальный город» из «Бесплодной земли» Т. С. Элиота.

Его жители погружены в собственные заботы и словно не замечают приближения катастрофы.

В языковой школе Д. встречает доктора Беллоуза, верящего, что войны происходят прежде всего из-за непонимания между народами и что единый международный язык способен их примирить. Грин явно пародирует утопические надежды, связанные с эсперанто.

Особая горечь шутки состоит в том, что в этой же школе работает К. — двойной агент.

Идеалистическая мечта о всеобщем взаимопонимании существует рядом с реальным миром обмана и убийства.

Лондон по-прежнему любуется собственным имперским прошлым. В книжных витринах стоят воспоминания о королевском дворе и экзотических сафари. Но в нескольких кварталах отсюда на Д. совершают покушение.

Позднее он оказывается среди промышленников, решающих судьбу жизненно важного контракта на поставки угля, и начинает понимать, где находится настоящая власть в этой стране.

Особенно выразительна сцена, в которой Д. смотрит из окна на ночной город.

Световое табло безразлично чередует футбольные результаты и сообщения из Европы: счёт матча сменяется известиями о наступлении, тысячах беженцев и воздушных налётах.

Для английской публики всё превращается в один поток информации.

Для Д. эти сообщения звучат иначе — словно сигналы из родной страны, задающие ему один вопрос:

что ты делаешь здесь?

Последняя попытка

В заключительной части романа действие покидает Лондон.

Д. не удаётся заключить контракт. Не удаётся ему и отомстить К. за убийство Эльзы: когда возможность наконец появляется, он обнаруживает, что неспособен убить человека.

Грин замечает, что Д., подобно писателю, проклят способностью к сочувствию.

Тогда герой отправляется в шахтёрский район Мидлендса. Его последняя надежда — убедить рабочих начать забастовку и тем самым помешать углю попасть к противнику.

Но идеологический призыв вновь разбивается о действительность.

Д. спрашивает шахтёров, хотят ли они добывать уголь, которым будут убивать детей в его стране. Ответ предельно прост: людям прежде всего нужно кормить собственные семьи.

Международная солидарность проигрывает голоду.

Шахтёрский посёлок Бендич становится ещё одним «участком фронта». Общество здесь расколото классовыми противоречиями, но настоящего духа сопротивления уже нет.

Профсоюзный лидер Джо Бейтс принимает на веру заявление владельцев, будто уголь предназначен для нейтральной Голландии. Молодые местные анархисты также оказываются карикатурой на революционный протест. Они мечтают о разрушении старого порядка, но их бунт лишён цели и содержания.

В итоге вместо шахты они взрывают лишь склад взрывчатки.

Анархия у Грина — не энергия революции, а простое отсутствие некоторых ограничений.

Паноптикум современного мира

Для объяснения атмосферы романа особенно полезна идея паноптикума, позднее разработанная Мишелем Фуко.

Главное свойство подобной системы заключается не в том, что человек действительно находится под постоянным наблюдением, а в том, что он никогда не знает, наблюдают ли за ним сейчас.

Поэтому он начинает контролировать себя сам.

Именно это происходит с Д.

Он настолько привык к подозрению, что в какой-то момент задаётся вопросом: если за мной следят, может быть, они имеют на это право?

Так внешнее наблюдение превращается во внутреннее.

Эта система действует не только в воюющей стране Д. Она обнаруживается и в демократической Англии — пока ещё не как открытый инструмент политического контроля, но как широко распространённый культурный механизм.

Особенно выразительно Грин возвращается к этому мотиву в финале.

После допроса в Скотленд-Ярде Д. оказывается на приморском курорте «Лидо». Это ультрасовременный развлекательный комплекс: концентрические кольца хромированных бунгало окружают центральную освещённую башню.

По своей архитектуре курорт почти буквально напоминает паноптикум.

Люди приехали сюда развлекаться и забыть о внешнем мире. Из радиоприёмников звучит обсуждение проблем Индокитая, но отдыхающие не обращают внимания.

Европа стоит на пороге войны, а праздник продолжается.

Когда катер увозит Д. к ожидающему в море судну, он видит удаляющийся освещённый отель, словно медленно тонущий в темноте.

Образ становится символом целого мира, который ещё не понимает собственной обречённости.

Никакого счастливого финала

Формально в истории присутствует любовная линия.

Роза Каллен, дочь лорда Бендича, постепенно сближается с Д. Её привлекает в нём прежде всего то качество, которого почти не осталось вокруг, — внутренняя честность.

В финале она присоединяется к нему на судне, уходящем в Испанию.

В другом приключенческом романе подобный эпизод означал бы счастливую развязку.

У Грина — наоборот.

Д. возвращается в воюющую страну, где ему не доверяют собственные товарищи и где шансы на выживание ничтожны. Роза понимает это не хуже его.

За кормой исчезает свет, впереди остаются море и темнота.

Любовь не отменяет смерти.

Она лишь делает оставшееся время человеческим.

Как триллер стал серьёзной литературой

Какое место после этого следует отвести «Доверенному лицу» среди произведений Грина?

Деление его книг на «серьёзные романы» и «развлечения» оказывается слишком простым.

Грин действительно сознательно выбрал популярную форму. В этом проявилось и его несогласие с некоторыми принципами высокого модернизма.

Он считал, что английский роман, сосредоточившись на тончайших движениях индивидуального сознания, рискует потерять ощущение значимости человеческого поступка.

Вместо этого Грин обращался к Конраду, Форду Мэдоксу Форду и Генри Джеймсу — и одновременно использовал динамическую конструкцию триллера.

Его достижение состояло именно в том, что он сумел превратить форму массового развлечения в инструмент серьёзной литературы.

Как и Эрик Эмблер, Грин понял важнейшую особенность нового политического мира.

Обычный человек может внезапно оказаться один на один с системой и быть вынужден принимать нравственные решения, не имея никакой гарантии собственной правоты.

Ни государство, ни партия, ни религия уже не дают ему окончательного подтверждения.

В этом и заключается «тень оставленности».

Шпион особенно хорошо воплощает такое положение.

Ему официально разрешено нарушать границы, пользоваться фальшивыми документами, скрывать настоящие намерения и изображать чужую лояльность. Государство поручает ему обманывать — и именно поэтому перестаёт ему доверять.

Агент получает свободу, которой лишены обычные люди, но одновременно эта свобода превращает его в подозреваемого.

Возникает центральный парадокс шпионажа:

чтобы служить системе, разведчик должен постоянно нарушать её правила.

Поэтому настоящий предмет шпионского романа Грина — вовсе не секретные документы, контракты и противоборство разведок.

Это испытание человеческой целостности в мире, где невозможно сослаться на безусловный высший закон.

Д. проходит через ничейную землю между верностью и изменой, доверием и подозрением, свободой и подчинением. Он не превращается в победителя и не спасает мир. Его миссия фактически заканчивается неудачей.

Но именно этим «Доверенное лицо» знаменует важный этап в развитии британского шпионского романа.

Грин лишил жанр удобной уверенности старого приключенческого повествования. Враг перестал быть однозначным, политическая правота — гарантированной, а герой — неуязвимым.

Шпионский триллер превратился у него в литературу о человеке, которому приходится действовать в темноте — без уверенности в других, без уверенности в системе и, в конечном счёте, без полной уверенности в самом себе.